Това (окончание)

         Окончание вот этой записи

....... — Ну да-ну да. Хороший адвокат. А кто это?

На старом поистёршемся на сгибах снимке в обычных для тех лет неестественных позах расположилась семья. Молодая симпатичная Това рядом с приятным молодым мужчиной сидела сзади. На руках у Товы был красноречивый белый свёрток. В первом ряду разместились четверо детей. От 3-х примерно до 12 лет.

— Перед тем, как пришли немцы. Это Яков — кивок в направлении мужчины, а там дети, — кивок в сторону первого ряда. — Это я. И Шмуэль.

Шмуэль был в свёртке. Меня позвали — кому-то стало плохо. Я вышел, ощущая спиной тёмный товин взгляд.

 

Социальная работница Эдна иногда заглядывала в амбулаторию во время моих дежурств.

Мы пили кофе и разговаривали.

Эдна родилась в Иерусалиме во время войны за независимость. Её отец приехал из Германии в середине 30-х. Вскоре после прихода Гитлера к власти. Он был инженером, окончил Фрайбургский университет. Кроме того, он был просто мудрым человеком.

В Германии евреи жили всегда. Большинство были умными людьми. Немногие — мудрыми. Умные сгорели в Освенциме и Хелмно. Мудрые оказались в Палестине. Там было жарко и дули горячие ветра. Люди обращались друг к другу на ты.

Там не требовались адвокаты, врачи и архитекторы. Требовались крестьяне, строители и солдаты. Города были похожи на деревни из детских книжек про Али Бабу. Шла вялотекущая по-восточному кровавая война. Жить было тяжело. Но зато можно было жить.

Мать Эдны принадлежала к семье, жившей в Палестине всегда. Имевшей родовое дерево, глубоко увязшее корнями в библейских временах. Пару лет она училась в школе Альянс и поэтому немного говорила по-французски. Носила шорты, ходила в походы, училась обращаться с оружием. Как все.

Одним словом, родители Эдны были людьми из разных миров. С разных планет.

Эдна любила рассказывать, как её отец и мать поженились под насмешки подруг невесты и вежливое недоумение товарищей жениха. Как они говорили, мешая языки и знаки...

 

Всё это было увлекательно и странно. Хотя, казалось бы, я уже должен был привыкнуть. Иногда мы обсуждали наших пациентов.

К старости жизнь становится заметной. У неё начинают появляться сроки. Бесконечность горизонта всё чаще заполняется вопросительными знаками. Прошлое — пустотой. Это бывает невыносимым. Впрочем, остановлюсь. Слишком много подробностей ни к чему.

Итак, мы обсуждали наших пациентов. Как уговорить Хаима из 326 комнаты всё-таки согласиться пройти эндоскопию? Что делать, чтобы дети Ривки прекратили ссориться из-за её денег прямо в её присутствии? Как быть с желудком Товы Майсер? Она опять ходила к директору и жаловалась, что её не хотят лечить...

Это было смешно. Желудок Товы Майсер требовал постоянного внимания. Даже когда сама Това занималась чем-то другим. Он, казалось, жил самостоятельной жизнью.

Наливая Эдне кофе, я рассказывал о фотографиях из Товиного чемодана. О Шмуэле. О том, как странно было видеть белый свёрток из давних лет, который потом вырос в знаменитого защитника Ивана Демьянюка. В адвоката дьявола.

— Ты видел других детей? — спросила Эдна.

— Да, — сказал я, — было что-то такое. Сколько сахара?

— Две. И Яков тоже был?

— Тоже. А что?

— Она не рассказывала? Не может быть.

— Что не может быть? Меня вызвали к больному.

— Уфф. Если Това показывает фотографии, она рассказывает всё.

— Ты хочешь сказать, что меня вовремя позвали?

— Типа того. Их всех убили на её глазах. Она спряталась с крохой в подвале с окном. И всё видела.

— Я должен был это слушать?

-Какая разница? Ты уже всё слышал.

                                                                                                    -------------

Несколько лет я не работаю в доме престарелых. Пытаюсь писать. Получается скверно. Часто ко мне вползают воспоминания о жизни, которая случилась не со мной. Или не случилась вовсе. Потому что не нашлось подвала.

Или потому, что в подвале было окно.

 

 

No related posts.