Суть реальности.
Вопрос: мы зарыли в землю виноградную косточку. Где виноградная кисть?
Ещё раз. Виноградная лоза, которая вырастает из косточки, грозди винограда, которые появятся - где они, когда в земле только семя? В косточке?
Где был рассказ до того, как первая буква легла на бумагу? Если мысль есть энергия (а в этом трудно сомневаться), то как быть с законом сохранения энергии? То есть — где была эта мысль до того, как пришла в чью-то голову?
Будущий дуб находится в жёлуде? Кирпич — в глине? Дом — в кирпичах и трубах? Ребёнок в семени? А семя — вырабатывается организмом? Из чего? Двинемся по цепочке. Сколько шагов нам потребуется, чтобы сказать: а вот это появилось из ничего?
Из пустоты.
Но так не бывает. Из пустоты появляется пустота. А значит...
Это совершенно детские вопросы. Попробуем найти ответ? Найти ответ — значит понять суть реальности.
Детская задачка.
Поделиться в социальных сетях
No related posts.
В семя, в спору, в яйцо заложен алгоритм будущего развития. Можно ли назвать это мыслью? Думаю, да. Кому принадлежит эта мысль? Семени? Яйцу?
Разумеется, нет. Природе? Не уверен.
Или другой пример...
Виноградная лоза. Кисть винограда. Ты подходишь. Протягиваешь руку. Узнаешь вкус.
А кто-то проходит мимо. Не видит лозы?. Не любит винограда? Ищет яблоню?
Разумеется, мысль это энергия. Причём, упорядоченная. Внутри ли она, вне?
И если она внутри, является ли она частичкой жизни, души, или существует обособленно?
А если она вне, то откуда взялась? Кто сформулировал её? Кто определил ей место?
Присутствует ли мысль в камне? Или мысль о камне витает в пространстве около камня в пределах его видимости? Но не камень же в самом деле руководит этим процессом? Или он? В таком случае, он ловко прикидывается.
А что определяет настроенность человека на определённую мысль? Наверно, ряд каких-то предшествующих обстоятельств. Которым человек дает правильное определение. Следовательно, к мысли ведёт другая мысль. Тогда откуда берётся самая первая из мыслей в этой цепочке?
А вдруг мозг не что иное, как фильтр? Человек усилием воли настраивает его.
И мысли являются извне, ибо они повсюду.
Значит ли это, что всё уже кем-то придумано, все мелодии сыграны, все картины написаны?
Но в таком случае, мы живём в буквальном смысле в окружении мыслей, не видя их.
Как не видим ненужной нам виноградной лозы.
Здравствуйте тезка!
Складывается впечатление, что вовсе не было Вашего длительного молчания, я действительно рад, что вы нашли в себе силы продолжить начатое.
Суть реальности… Вопросы Вы конечно задаете не маленькие и не простые, у меня на это есть собственные мысли, но пока я не готов их опубликовать здесь, пусть несколько « отстоится », а пока для обсуждения темы хочу Вам предложить цитату. Михайлов, фантаст, «Придите тогда и рассудим ». Прочитал я ее в 18 лет, сейчас мне 43, не забыл до сих пор цепляет. Может быть будет интересно и Вам.
— Ты все еще мыслишь масштабами своей Земли, — сказал он, — и на уровне
ее знаний. Уровень этот, скажу сразу, не очень высок, а ты ведь еще и не самый знающий... Но даже и у вас на Земле давно знали, Ульдемир, что нет в мире изолированных событий и каждое влияет на все остальное. Но у вас представляют это лишь в самом общем виде, а механизм взаимодействия между,казалось бы, разобщенными событиями тебе совершенно неясен, да и всем у вас - тоже. И не потому, что эти вещи слишком сложны для вашего постижения. Они крайне просты, даже примитивны. Но вы никогда не пытались всерьез подумать о них, потому что в вашем мышлении существует множество запретов, вами самими поставленных и ничем не обоснованных. И вот это самоограничение вашей мысли направило вас на тот путь развития, который теперь заставляет Фермера считать вас сорной цивилизацией, культивирующей
искусственную жизнь вместо естественной, цивилизацией, не понимающей, что такое человек и какова его роль в мире. Но об этом тебе лучше поговорить с Фермером: люди - его стихия, мое дело - мир, его конструкция, развитие и совершенствование. Но все же скажи мне: чего ты пожелаешь для самого себя?
— А что ты можешь предложить, Мастер?
— Не более, чем есть у меня. Хочешь остаться, хочешь быть с нами? Это не так уж плохо, как может тебе показаться, Ульдемир: быть моим эмиссаром. Это — множество планет, на которых тебе придется бывать. Цивилизаций, с какими доведется встречаться. Правда, должен предупредить сразу: чаще всего это будут не лучшие цивилизации. Те, где дела идут хорошо, мы навещаем редко, там работает Фермер, удобряет и улучшает, получает урожай и сеет снова... Это будут не самые благополучные цивилизации, и там придется порой быть даже жестоким, и уж всегда — решительным, и там придется редко выступать в своем облике, так что ты станешь даже отвыкать от него, как многие из нас... Но зато ты будешь знать, что делаешь важное
и нужное, и силы у тебя будут иные, и возможности и средства - неизмеримо
огромнее, а опасности, какими смогут грозить тебе те цивилизации, вызовут
у тебя только улыбку. Я предлагаю тебе, Ульдемир, подлинное могущество. Ты нам подходишь, и если согласишься - мы будем рады. Тем более что... - он выдержал паузу, - не только я думаю так, и обещанное мною - далеко не единственная награда.
— Я человек практичный, Мастер. Скажи сразу, что ты имеешь в виду.
— Нет, Ульдемир. Мог бы, но не стану. Потому, что говорить тебе об этом должен не я. И потом — я же не покупаю тебя и не нанимаю. Я предлагаю тебе это, как награду, и поверь: так оно и есть. Лишь немногие из желающих удостаиваются нашего согласия.
— Спасибо за предложение, Мастер, и за честь. Но я не хотел бы решать
сразу. Ты сказал, что Фермер придет?
— Ему интересно посмотреть на тебя вблизи.
— Он будет говорить со мной?
— Не сомневаюсь.
— В таком случае, я отвечу тебе после разговора с ним.
— Я и не тороплю тебя. Подумай. Тем более что я слышу приближение
Фермера. Приветствуй его, как следует: он неравнодушен к знакам внимания и уважения. Дай понять, что ты очень рад возможности его увидеть. Он крайне добрый человек. Но мыслит лишь категориями цивилизаций и культур, а при этом отдельный человек порой выпадает... Да, вот и он. Тепла тебе. Фермер!
— И тебе, Мастер. Я наблюдал, как сокращается зона Перезакония. Очень успешно. Спасибо за помощь.
— Ты благодаришь за успех не того, кого следовало бы. Вот человек, исполнивший этот нелегкий труд.
— Ага. — Фермер повернулся и стал в упор разглядывать Ульдемира. — Тот, что предлагал нам контакт с Землей и всяческие блага?
— Вряд ли можно винить его в этом, Фермер. Тогда он и вовсе ничего не понимал.
— Не сомневаюсь. Но должен огорчить тебя, человек: контакт с вами сейчас нам вовсе не нужен. Могу сказать почему. Вы получили прекрасную планету. В отличие от тех, у кого с самого начала имеется лишь одна возможность развития, у вас было их множество. И вы избрали самую худшую из них. Понимаешь, почему худшую?
— Нет, — сказал Ульдемир, стараясь скрыть обиду. — Не понимаю.
— Ну, попытаюсь объяснить. Ты задумывался когда-нибудь о том — какова
цель вашей цивилизации?
— Чтобы люди жили. И по возможности лучше.
— Что, по-твоему, значит «жить лучше»?
— Ну, начну с самого примитивного: быть сытыми. Иметь жилье. Любить...
— Любить. Наконец-то хоть одно осмысленное слово. Значит, быть сытыми.
Иметь жилье. И так далее. Поколение за поколением. До какого же времени? А главное - зачем?
— Ну, не только это. Осмысленно трудиться, творить... Развиватьчеловеческие способности...
— Ты со странной последовательностью перечислил именно то, чего вы как раз не делаете. От чего вы сейчас дальше, чем были в самом начале.
— Ну, — сказал Ульдемир, — сохой-то мы давно не пашем.
— Соха тебя оскорбила? Конечно, она может прокормить куда меньше людей, чем ваши механизмы. И конечно, хорошо, когда человечество растет. Но – для чего растет? Просто, чтобы расти? Для этого разум не нужен. Для осмысленного труда? А ты много его встречал у себя дома? Что ты вообще считаешь осмысленным трудом? Думаешь — труд, в результате которого возникают очень сложные изделия? Чушь. Не забудь: плоды труда в первую и главную очередь — не то, что вы всем скопом сделали, а то влияние, которое оказал труд на каждого, кто работал. Не то, что труд сделал с изделием, а что он сделал с человеком! Не с человечеством, а с отдельным человеком, с каждым, ибо человечество — не муравейник, муравейник — организация для насекомых, а не для людей. Не надо завидовать муравьям: им понятие счастья неведомо. Вы же об этом и всерьез думать забыли. Вы вкатили на пьедестал огромное зубчатое колесо, как там оно у вас... и идолопоклонствуете! Зачем же нам такой контакт? Вместе поклоняться шестерням и лить на их алтарь
машинное масло? Разве шестерня - цель существования мира? И не она развивает мир. Люди должны быть людьми, а не массой, завинчивающей гайки. Вот научитесь быть людьми! Тогда придите, и рассудим. Рассудим - разговаривать ли с вами или подождать, пока вы сами не освободите место для нового посева!
— Ну, за что ты его так, Фермер, — улыбаясь, проговорил Мастер. -Человек любит играть; они там играют в механизмы и могущество и не задумываются над тем, что одна лишь машина неизбежно завезет их в тупик.
Но если им объяснить...
— Объясняли, — сказал Фермер. — Но они очень не любят, когда им
объясняют. До смерти не любят. До смерти того, кто пытается объяснить...
— Но хоть ему ты что-то объяснишь? Одним осуждением он сыт не будет. Ну
хотя бы - в чем заключается цель...
— Ну? — спросил Фермер Ульдемира. — Как по-твоему, в чем заключается цель?
— Цель чего? — не сразу понял капитан.
— Существования. Моего, твоего, всех людей.
— Ее вовсе нет, цели, — сказал Ульдемир обрадованно. — Цель — в самом нашем существовании. Для этого мы и работаем.
— Ну вот, — сказал Фермер. — Вот мы и сподобились услышать исчерпывающее объяснение. Ну, а почему же вы решили, что иной цели, чем собственное существование, у вас нет?
— Да потому, что цель ставит тот, кто создает. А разве нас кто-нибудь создавал? Может быть, вы нас создали. Фермер?
— Нет, — сказал Фермер. — Потому что фермер не может сказать, что он создал пшеницу. Вначале ее создала природа. А он лишь сеял, отбирал и улучшал. Ухаживал. Жал и сеял снова. Но он не создал. Так же и вас.
— Значит, и цели некому было ставить.
— А вот тут ты уже уклоняешься в сторону. Цели нет, если говорить твоими словами, однако место свое, роль своя, задача своя — есть! Ибо все в природе имеет и начало, и продолжение.
— Это вы о возможности новой, более совершенной расы?
— Мы ведь говорим о людях, а не о тех, кто еще может быть. О людях -таких, каковы они суть. И продолжение человека — это его воздействие на мир, который, в свою очередь, воздействует на него...
— Разве мы не воздействуем?
— Уродуя. Да, этому вы научились. У кого только? Но вернемся к цели.
Скажи: кто создал траву?
Ульдемир пожал плечами:
— Никто, естественно. Природа.
— И цели никакой, следовательно, не было.
— Конечно.
— Запомни это. Но вот впоследствии появилась, условно говоря, корова.
Кто создал корову? Ну, хотя бы ее предков?
— Тоже никто.
— И тоже без цели. Согласен. Но когда возникла эта самая корова, пищей для нее стала служить трава. Не было бы травы — не было бы и коровы, согласен? Следовательно, цели у травы не было, но задача своя, роль, место в цепи развития мира у нее появились: служить пищей корове. Согласен? Или я неправ?
— Ну, тут, кажется, противоречий нет...
— О, спасибо! Тогда двинемся дальше. Возник человек. И корова, никакой цели в своем бытии, понятно, не преследовавшая, стала, хотела она того или нет, другой разговор, — источником молока, мяса, кожи, тяглом даже... И у нее, значит, появилось свое место в некоей системе, одной из множества. Своя роль. И если корова вдруг изменилась бы — скажем, молоко у нее сталобы ядовитым для человека, — это не могло бы не повлечь изменений в последующем звене. Ну, а дальше? Как с нами самими? Может у человека бытьсвое место в той же системе развития мира, своя функция, своя задача? Или — все для него, а он, человек, — венец мироздания? Нет, человек, если ты и венец, то пока чаще — терновый... Но если я — предел развития, все для меня, мне на потребу, следовательно, что пожелаю, то и делаю, отчета спросить некому, а цели у меня нет, оттого мне и море по колено... Так что же — значит, все позволено?
— В чем же наша функция? — хмуро спросил Ульдемир. Вовсе не туда уходил разговор, не в ту сторону, куда хотелось бы. Но и уклониться от разговора этого теперь не было возможно.
— Вот наконец-то мы подошли к дельному вопросу. И я постараюсь тебе на него ответить. Но прежде — маленький шаг в сторону. Вы уже в твое время
знали, что живете во Вселенной. Но представляли ее себе чрезвычайно примитивно. То ли она существовала вечно, то ли однажды возникла, сформировалась - и на этом почила, видимо. И осталось от всей ее динамики разве что одно пресловутое разбегание галактик. Уютно вы устроились, ничего не скажешь: так и рисуется вам этакая неподвижная Вселенная, основные законы которой вы уже постигли, неизменные, разумеется, законы, то ли возникшие в момент возникновения Вселенной, то ли еще до того существовавшие - словно одни и те же закономерности свойственны миру на всех стадиях его развития... Но ведь не могло быть такого, чтобы мир,развившись до определенного уровня сложности, взял да остановился вдруг в своем развитии. Почему вы не подумали, что мир не стоит, он продолжает меняться? И законы его бытия тоже меняются, неизбежно. Но чтобы всерьез задуматься об этом, надо перестать относиться к миру как к чему-то, от чего можно и нужно только брать, брать, брать: нужно взглянуть на него как на нечто, чему и помогать надо! Потому что мир может изменяться, совершенствуясь, а может и - регрессируя. Не только мир людей - весь вообще мир. Ты скажешь: нет, ведь развитие происходит по программе! Да, ну и что же? Программа есть и в зерне. Но чтобы она реализовалась, нужны
условия. Влага, температура, свет, защита от сорняков, вредителей... То есть нужны еще и сторонние воздействия. И вот развитие мира без такой стимуляции тоже происходить должным образом не может. Но поскольку вне мира ничего нет, то и эти стимулирующие силы тоже находятся внутри его, в пределах самого мира, они - его часть. Силы, которые тебе, допустим, легко представить хотя бы в виде полей.
Ульдемир кивнул.
— Ну, раз это понятие тебе знакомо, то представь себе некое поле, в котором развитие, вещества происходит в нужном направлении. Хотя воздействие его и не так очевидно, как, скажем, магнитного поля или гравитационного. Твои современники еще не создали приборов для его обнаружения. Но именно оно... Поле это, надо тебе сказать, существовало не изначально. Оно возникло в процессе развития мира. На определенном этапе. Ты догадался, когда и как?
Ульдемир снова кивнул - медленно, словно сомневаясь.
— Да, да! Вместе с человеком. Только мыслящая материя генерирует его. Вы думаете, что ваш разум влияет на окружающий мир лишь посредством рук и вложенных в руки орудий. Это — малое влияние, в масштабе Вселенной им можно было бы и совершенно пренебречь! А существует, однако же, влияние куда более сильное и непосредственное; и вот вы воздействуете на весь мир, сами того не зная, и в этом ваша — не скажу цель, но функция в мире. А руки у вас не затем, чтобы природу изменять, но — себя! Себя совершенствовать.
— Интересно, — проговорил Ульдемир, сомневаясь. — По-вашему, все получается очень просто, и стоит лишь человеку захотеть чего-нибудь — ивсе возникнет, как в сказке...
— Ну, это-то пока вам не под силу. Да и не о том речь. Пойми другое:поле, создаваемое вами (если оставаться в рамках ваших представлений), непосредственно влияет, помимо вашего желания, на процессы развития мира — причем влияние это может сказаться где-то на громадном расстоянии, а может и совсем рядом. Но важно вот что: поле это может быть положительным и отрицательным, влиять на мир в нужном направлении или в обратном. Применяясь к твоим понятиям, скажу так: при положительных мыслях и чувствах, переживаемых человеком, возникает поле, действующее так, как нужно, чтобы мир развивался. При отрицательных — наоборот. Любовь, дружба, творчество, все, что вызывает в человеке радость, вот то, что нужно миру.
— Добро, иными словами?
— А ты полагаешь, добро и зло суть понятия относительные, целиком зависящие от уровня сознания! Нет, они естественны, они связаны с развитием мира, начиная с возникновения разума.
— Но ведь человек может испытывать чувство радости по таким поводам, какие никак не назовешь добрыми. Люди-то разные. Радость — убив врага, обманув, украв и не попавшись...
— Может. Но где убийца — там и жертва, и там, где вор или обманщик, тоже без жертв не обойтись. И чувства жертв противоположны по знаку и сильнее по абсолютной величине: так уж устроен человек, что чувства отрицательные, или, как мы тут говорим, Холод всегда сильнее, чем Тепло, и держится дольше: может быть, потому, что радость кажется человеку естественной, она не вызывает в нем такого перепада между тем, что должно быть, и тем, что есть на деле, какой возникает при переживании зла. Наибольшее Тепло рождается, когда радость одних не связана с потерями других, когда второго знака вовсе нет. Вот тогда мир обогащается Теплом в чистом виде, и развитие его от хаоса к порядку убыстряется.
— Чем же оно завершится?
— Этого мы не знаем. Может быть, это известно другим.
— Разве на вас цивилизация не завершается?
Фермер усмехнулся.
— Немного бы она стоила, если бы это было так. Нет... Мы не знаем, чем завершится развитие. Наверное, оно вообще никогда не завершится. Мы видим только ближайшие рубежи. Мыслящая материя, например, — вся материя. Это еще можно представить... Но дело не только в прекрасном будущем. Разве сам процесс достижения цели не может быть прекрасным? Разве не был чудесным миг, когда люди на тех планетах увидели навсегда удаляющиеся смертоносные машины? Мы с Мастером видели, какой взрыв Тепла возник в те мгновения. Жаль, что тебе не дано его видеть. Вы с вашей цивилизацией не уделяете ни малейшего внимания развитию своих способностей, предпочитая те из них, что утрачены или вообще не успели развиться, заменять протезами. А мы вот видим гравитацию, видим магнитные поля и слышим их — и это прекрасная музыка... Но мы снова ушли в сторону. Такие вспышки Тепла, как эта, — явление редкое, они связаны с исчезновением угрозы какой-то глобальной катастрофы, чаще всего самими же людьми и вызванной. Но нельзя же
постоянно подвергать угрозам обитаемые миры... Нет, каждому человеку должно быть хорошо и радостно - постоянно, день за днем, поколение за поколением. Каждый день, каждый час жизни должен приносить ему радость. Он должен много трудиться, излучая великую радость творчества, - и делать то, к чему чувствует пристрастие. Я не хуже тебя понимаю, что пахать сохой - не лучший способ растить хлеб. Но если хоть одному человеку именно это доставляет самую большую радость - пусть пашет! И что за беда, если на соседнем поле будут работать машины, а еще на одном хлеб будет расти так, как принято это у многих цивилизаций основного русла: сам собой, без вмешательства человека, но по договоренности с ним. Человек может получать у природы все нужное, не отнимая, но по соглашению с нею; только при этом ему приходится относиться к ней, как к равноправному партнеру и выполнять свои обязанности, понимать ее и беречь... Наш способ дает неизмеримо
больше, чем ваш, машинный, а ваш, в свою очередь, куда производительней,
чем соха; но если она необходима ему - да обрящет! Потому что нам не хлеб его нужен прежде всего, а его радость жизни, то Тепло, которое дает он, ощущая себя на своем месте в мироздании. Пусть благоденствуют пахарь и капитан звездного корабля - для мира они одинаково ценны. И пусть два соседа делают и думают по-разному, но если дела их добры - они генерируют одно и то же поле - то, что ведет ко благу. Ты понял? Страх, зависть, вражда, подлость, голод, бесправие - вот что дает отрицательные поля, и еще многое другое: предательство, жестокость, нетерпимость. Чем больше человек думает о мире и о своем месте в нем, тем менее способен он на все это. Но заботиться об этом нужно начинать своевременно, подобно тому, как воспитание каждого отдельного человека начинают с первого дня его жизни. А вы решили, что делать машины важнее, а человек как-нибудь и сам обойдется... И я говорю тебе: вы хотите войти в наш мир, большой, развивающийся мир? Научитесь быть людьми, а не персоналом! Чувствовать не шепотом! Любить, не жалея себя! Тогда, повторяю, - тогда придите, ирассудим!
Не дожидаясь ответа, Фермер круто повернулся. Шаги его прозвучали за углом дома и сразу исчезли, и Ульдемир снова остался наедине с Мастером.
— Ну вот, — сказал Мастер спокойно. — Теперь ты приблизительно понимаешь, что к чему. Фермер прекрасно объясняет, мне это никогда не давалось. И теперь ты можешь всерьез подумать и решить: так ли уж хочешь ты на свою прекрасную Землю?
Конечно, главный герой вернулся на Землю, по-другому и быть не могло, а я стараюсь жить с оглядкой на эти несколько страничек прочитанных мною когда-то. Может быть это больше подходит к сути=смыслу жизни… Мне захотелось поделиться.
Да, тёзка, здравствуйте!
Рад Вам.
Текст хороший. Если бы мне лет тридцать назад посчастливилось прочитать и осознать (что неизмеримо сложнее) нечто подобное, сейчас, вероятно, я жил бы иначе. Конечно, с нынешних своих позиций я не могу не замечать некоторых ограничений авторской мысли. Я специально не употребил слова «ограниченность», ибо текст, как уже сказано, хороший. Если бы (вечное сослагательное наклонение) мы умели объяснять своим детям хотя бы это, мир был бы иным. Но к несчастью, то, что высказано данным совершенно незнакомым мне автором, представляет собой нечто настолько далёкое от повседневной человеческой мысли, что становится страшновато за человечество. Хоть и не наша это проблема. Кстати, там каким-то бюоком затронута тема социального конформизма, которой я интересуюсь. Ну, об этом ещё будет речь, надеюсь.
Однако, мой диковатый пост не об этом. Нужно будет продолжить начатую мысль. Она о нелинейности времени, о непознанном простанстве сущего.
Очень в общих чертах.
Здравствуйте Михаил!
К моему сожалению, у меня не получается, сесть и записать собственную текстовку на предложенную задачку, но я попробую ответить цитатами из произведений, которые и мне кажется идут в одном ключе с Вашими детскими вопросами...
Все-таки Ваша статья про телевизор появилась как нельзя вовремя, мы с Вами понимаем, что мир который нам показывают и каков он есть на самом деле это две большие разницы, ведь по своей сути это как в матрице, «ложки нет», все остальное вокруг это иллюзия - телевизор. Растение это замкнутая система с программой развития во временном треке замкнутая на отрицательную обратную связь со способностью к самовоспроизводству на основе генной памяти (файловый архиватор) воздействия на саморазвивающую программу различных внешних факторов.
Где внешний вид растения это просто вид операционной системы, но даже на Земле есть замкнутые био-системы на основе амиака или сероводорода (в границах вулканической деятельности в морских глубинах, где кислород наблюдается в качестве примесей,а света нет вообще). Но это же не лишает растение или живое существо своей функции?
О растениях. Прочитал книгу Владимира Солоухина «Камешки на ладоне» многие мысли в том числе о поэзии и вообще творчестве созвучны с Вашим, так вот про растение, тронула такая цитата:
Сомневаясь в чувствительности растений, указывают прежде всего на отсутствие того, что у людей и животных называется нервами.
В самом деле, нет не только нервов, но и мозга, то есть места, органа, командного пункта, пульта управления, куда сбегались бы по нервам все раздражения.
Если, рассматривая человека (или кролика) и удивляясь сложности, точности и целесообразности его действий и действий каждого органа в отдельности, мы все же можем сказать, что всем заведует мозг, то глядя на растения и удивляясь сложности, точности и целесообразности его действий, мы вынуждены удивляться еще больше, не находя главного, командного органа, подобного мозгу.
Однако представим себе существо (марсианина, что ли?), считающее, что музыка обязательно связана со струнами, а всякий музыкальный звук – со звучанием струны. Когда такому существу попал бы в руки предмет, не имеющий струн, он не узнал бы в нем музыкального инструмента и стал бы утверждать, что никакой музыки тут быть не может.
А предмет этот был бы духовым инструментом: флейтой, фаготом, гобоем, трубой.
К сожалению поздно, завтра рано вставать,
ну и мой любимый СРЕКТР Лукьяненко... ФОТОН частица или волна?
— Нам лишь кажется, что мы живем непрерывно, — сказал Мартин, опускаясь в кресло перед ключником. — Фотону, быть может, тоже мнится, что он — частица, но мы-то знаем — он еще и волна.
— Любопытно, — решил ключник и заерзал. Это был мелкий ключник, то ли детеныш, то ли низенький от природы.
Живой блеск глаз почему-то заставлял Мартина думать, что ключник молод.
— Тот ли я копался в песочнице, озабоченный строительством куличиков? произнес Мартин. — Тот ли я путался в застежках, снимая первый бюстгальтер с первой женщины, и преждевременно кончил? Тот ли я зубрил ночами, впихивая в голову знания, никогда не потребовавшиеся в жизни? Тот ли я, что сейчас сидит перед тобой? Атомы моего тела сменились несколько раз, всё, во что я верил, оказалось недостойным веры, всё, что я высмеивал, оказалось единственно важным, я всё забыл и всё вспомнил... так кто же я? Частица или волна? Что во мне от мальчика с кудрявыми волосами, глядящего исподлобья со старого снимка? Узнает ли меня школьный друг, вспомнит ли мои губы девчонка из параллельного класса, найду ли я, о чем говорить со своими учителями? Взять меня пятилетнего — да в нем больше сходства с любым пятилетним ребенком, чем со мной! Возьми меня восемнадцатилетнего — он тоже думает гениталиями, как любой восемнадцатилетний пацан! Возьми меня двадцатипятилетнего — он еще мнит, что жизнь вечна, он еще не вдыхал воздух чужих миров. Так почему же мы думаем, будто нам дана одна-единственная непрерывная жизнь? Самая хитрая ловушка жизни — наша уверенность, что умирать еще не доводилось! Все мы умирали много раз. Мальчик с невинными глазами, юнец, веселящийся ночами напролет, даже тот, взрослый, Мартин, нашедший всему в жизни ярлычок и место, — все они мертвы. Все они похоронены во мне, сожраны и переварены, вышли шлаком забытых иллюзий. Маленький мальчик хотел быть сыщиком — но разве его мечты имеют хоть каплю сходства с моей нынешней жизнью? Юноша хотел любви — но разве он понимал, что хочет лишь секса? Взрослый распланировал свою жизнь до самой смерти — но разве сбылись его планы? Я уже другой... я каждый миг становлюсь другим, вереница надгробий тянется за мной в прошлое — и никаких Библиотек не хватит, чтобы каждый умерший Мартин получил по своему обелиску. И это правильно, ключник. Это неизбежно. Уныл и бесплоден был бы мир мудрых старцев, прагматичен и сух мир взрослых, бестолков и нелеп мир вечных детей. Грусть и виноватость вызывает ребенок, отвергающий детство, торопящийся жить, вприпрыжку несущийся навстречу взрослости. Грусть и виноватость... будто наш мир оказался слишком жесток для детства. Смущение и жалость вызывает взрослый, скачущий наперегонки с детишками или балдеющий в сорок лет под «металл». Смущение и жалость... будто наш мир оказался недостойным того, чтобы вырасти. Молодящиеся старички, мудрствующие юнцы — все это упрек миру. Слишком сложному миру, слишком жестокому миру. Миру, который не знает смерти. Миру, который хоронит нас каждый миг. Если бы мне дали самую вожделенную мечту человечества, если бы мне вручили бессмертие, но сказали: «Расплатой будет неизменность» — что бы я ответил? Если в открывшейся вечности я был бы обречен оставаться неизменным? Слушать одну и ту же музыку, любить одни и те же книги, знать одних и тех же женщин, говорить об одном и том же с одними и теми же друзьями? Думать одни и те же мысли, не менять вкусы и привычки? Я не знаю своего ответа, ключник. Но мне кажется, это была бы чрезмерная плата. Страшная плата, с лихвой перекрывающая вечность. Наша беда в том, ключник, что мы как фотон — дуальны. Мы и частица, и волна... язычок пламени-сознания, что пляшет на тяжелых нефтяных волнах времени. И ни от одной составляющей мы отказаться не в силах — как фотон не может остановиться или потерять одну из своих составляющих. И в этом наша трагедия, наш замкнутый круг. Мы не хотим умирать, но мы не можем остановиться — остановка будет лишь иной формой смерти. Вера говорит нам о жизни вечной... но чья жизнь имеется в виду? Меня — малыша, быть может, самого невинного и чистого, каким я был? Меня — юноши, романтичного и наивного? Меня прагматичного и сухого? Меня, разбитого старческим маразмом и болезнью Альцгеймера? Ведь это тоже буду я... но каким же я воскресну в вечности, неужели беспомощным слабоумным? А если я буду пребывать в здравом уме и твердой памяти то чем провинился обеспамятевший старик? А если воскреснет каждый «я» — то хватит ли места в раю хотя бы для меня одного?
Мартин замолчал на миг, втайне надеясь, что ключник что-нибудь скажет.
Но ключники никогда не давали ответов. Маленький ключник возился в кресле, внимательно смотрел на Мартина и молчал.
— Лишь иллюзия непрерывности дает силы жить, не замечая тех нас, что, будто тени, падают к ногам, — сказал Мартин. — При каждом шаге, при каждом вдохе. Мы умираем и оживаем, мы оставляем мертвым хоронить своих мертвецов. Мы идем, зная, что мы — частица, но надеясь, что мы — волна. У нас нет выбора, как нет выбора у фотона, несущегося от звезды к звезде. И может быть, мы должны быть благодарны за то, что у нас нет выбора.
Мартин замолчал.
— Ты развеял мою грусть и одиночество, путник. Входи во Врата и продолжай свой путь.
Мартин кивнул, продолжая сидеть.
— Фотону, что выплеснула сверхновая, быть может, и мнится, что он частица. Никогда не интересовался, умеют ли фотоны думать, — сказал ключник и улыбнулся, обнажая гладкие белые пластинки зубов. — Но и фотон однажды закончит свой путь. На сетчатке твоего глаза или в фотосфере другой звезды — не важно. Он все равно не исчезнет бесследно.
Мартин кивнул и встал.
— Мне понравилась твоя аналогия, — сказал ключник. — Никогда не забывай — ты не только частица, ты волна.
— Ключник! — пораженно воскликнул Мартин. Но ключник не замолчал, встав с кресла. Он оказался совсем низеньким, по плечо Мартину. Смешное мохнатое коротконогое существо с глубокими темными глазами...
— Самая хитрая ловушка жизни — уверенность, что предстоит умирать, — сказал ключник, не отрывая взгляда от Мартина. — О как легко и просто было бы жить, зная, что ты смертен! Как волнительно быть всего лишь элементарной частицей, несущейся сквозь вечную тьму! И как элементарно быть вечной волной, неизменной не только в пространстве — во времени! Но любая крайность губительна, Мартин. Отвергая вечность, мы теряем смысл существования. Но, отвергая изменчивость, мы теряем смысл самой вечности...
Ключник шагнул к Мартину, и тот с дрожью в теле ощутил прикосновение к запястью маленькой волосатой ручки.
— Страх — скорлупа разума, устрашившегося непознанного, — прошептал ключник. — Страх — свойство каждой личности. Но случается и так, что страх становится свойством целого общества... Ты не должен бояться, Мартин. Ибо страх убивает разум. Страх есть маленькая смерть, влекущая за собой полное уничтожение...
Мартин нахмурился и продолжил:
— Я встречу свой страх и приму его. Я позволю ему пройти надо мной и сквозь меня... (* Ключник, а затем и Мартин цитируют «Дюну» Фрэнка Герберта. Использован перевод на русский язык П. Вязникова
И еще Солоухин
Какой то американский миллиардер, видимо Рокфеллер, одряхлел, и ему стало вредно волноваться. Читал же он всегда одну и ту же газету. Чтобы не волновать миллиардера разными биржевыми и прочими неприятностями, выпускали один особый экземпляр газеты и клали ему на стол. Таким образом, жизнь шла своим чередом, а миллиардер жил в другом, иллюзорном, специально созданном для него мире. Это забавно, но не страшно.
Было бы страшнее, если бы вся пресса, вся литература, кино, театр, живопись – если бы все это уподобилось одному специальному экземпляру газеты.
Человек проходит только один жизненный цикл: детство, юность, первая любовь, жена, дети, внуки, старость…
Интересно, что у птиц иначе. Каждую весну все начинается сначала: выбор подруги, любовь, пенье в честь подруги, кладка яиц, птенцы, взрослые птенцы… Казалось бы, все – цикл закончен. Но приходит новая весна, и все идет снова, как бы опять с молодости.
И, таким образом, много законченных циклов за одну жизнь. Как бы несколько жизней, прожитых с начала до конца.
Когда нам не хочется умирать, это значит, что нам не хочется лишаться того, что мы уже знаем, пережили, видели: солнца, моря, дождя, травы, снега, музыки, любви… А вовсе не потому не хочется умирать, что осталось де много неизведанного. О неизведанных радостях и наслаждениях мы не думаем и не жалеем
Детство как почва, в которую падают семена. Они крохотные, их не видно, но они есть. Потом они начинают прорастать. Биография человеческой души, человеческого сердца – это прорастание семян, развитие их в крепкие, большие, во всяком случае, растения. Некоторые становятся чистыми и яркими цветами, некоторые– хлебными колосьями, некоторые – злым чертополохом.
Последующая жизнь сложна и многообразна. Она стоит из миллиона поступков, определяющихся многим чертами характера и в свою очередь формирующими эти характер.
Но если бы какой нибудь фантастический ум мог прослеживать и находить связь явлений, то он нашел бы, что всякая черта характера взрослого человека, всякое качество его души и, может быть, даже всякий его поступи имели в детстве свой зародыш, свое семечко
Природа разнообразна. Однако в основе ее разнообразия лежит некий стандарт – растительная или животная клетка. Именно из мельчайших клеточек скомбинированы лягушка и слон, одуванчик и яблоко, воробей и пшеничное зерно, карась и береза.
В человеческой цивилизации тоже есть своеобразный стандарт, дающий основу бесконечному разнообразию форм.
Что может быть проще, обыкновеннее, стандартнее кирпича? Но вот мы видим то собор Василия Блаженного, то собор Парижской богоматери, то дворец, то амбар, то церковную ограду, то лабаз, то фабричную трубу, то часовенку на развилке дорог.
Сооружения то пластаются по земле, то струятся ввысь, то нависают мрачными глыбами, то словно висят в воздухе легкие, веселые, как цветы.
И все это собрано из маленьких одинаковых кирпичей
Представим роботов, запрограммированных даже и на саморазмножение, но у которых нет связей (то есть проводочков) на человеческие понятия любви, ненависти, дружбы, грусти, тоски, мечтания. Или еще проще – обыкновенной физической боли.
Читая наши книги и встречая в них слова: тоска, любовь, боль, они недоумевали бы, что это такое, и в конце концов назвали бы все это очень удобным словечком – «сверхъестественное».
Смотрю на прекрасное женское лицо, как бы излучающее некий свет. Да, в процессе эволюции, из за соображений целесообразности, могли укоротиться руки, мог выпрямиться позвоночник, из второй пары рук могли образоваться ноги. Но какая целесообразность сделала из обезьяньей морды прекрасное, божественное лицо?!
Не то услышал в разговоре, не то прочитал забавную мысль о том, что земля, где проходит жизнь человека, есть место наказания, место своего рода ссылки, то есть то самое, что на языке религии называем адом.
Отбросив метафизическую сторону этой концепции, не заслуживающую никакого внимания, посмотрим для интереса, какие же пытки находятся в арсенале этого заведения.
С точки зрения некоей абсолютной безмятежности, которую нам, людям, трудно себе представить, даже земные боренья страстей – уже неприятность, уже помеха, нарушение покоя и блаженства.
А дальше идут: постоянная борьба за существование и за кусок хлеба (что, вероятно, должно считаться очень унизительным), а иногда ведь и голодная смерть.
А дальше идут болезни и постоянная боязнь их. Постоянная боязнь за детей. Постоянная мысль о смерти. Наказание постыдной и мелочной суетой. Наказание яростью бессилия. Наказание уязвлением самолюбия. Унижением. Несоответствием желаний с возможностями. (Изобретатель этой пытки, наверно, хихикал, потирая руки.) Наказание наблюдением страданий близких. Наказание наблюдением торжества врагов.
Физические лишения. Братоубийство. Пытки страхом. Пытки ревностью. Пытки завистью. Пытки угрызением совести.
Какой набор утонченных и изощренных средств.
И еще одна пытка, за изобретение которой кто нибудь получил соответствующую премию.
Даже сам, поистине райский антураж нашей планеты, ее умопомрачительная красота тоже не есть ли одно из главных и коварных орудий, ибо жалко же расставаться, жалко же уходить от такой красоты. И мысль об этом мучает человека чуть ли не с детских лет.
Но тут в случае с красотой земли, пожалуй, есть и просчет. Ссылаюсь на стихотворение Бунина – одно из лучших в русской, да, наверно, и в мировой лирике.
И цветы, и шмели, и трава, и колосья,
И лазурь, и полуденный зной…
Срок настанет – господь сына блудного спросит:
Был ли счастлив ты в жизни земной?
И забуду я все – вспомню только вот эти
Полевые пути меж колосьев и трав.
И от сладостных слез не успею ответить,
К милосердным коленям припав.
Хотя жизнь самого Бунина была, конечно, хождение по мукам.
На этой цитате я бы хотел закончить сегодня.
Первый раз в жизни увидел фотографию цветущего миндаля, поймал себя на мысле, а какой у его цветов запах.
С уважением Михаил
Здравствуйте, Михаил! Про мысли — хорошо. Тоже задумываюсь — откуда они приходят, кто их подбрасывает. Иногда такая мысль придёт, но не запишешь, а потом- тю-тю. След красивый остаётся, и только. Хочу обратить внимание на связь слова и мысли. Думаю, что открылся мне смысл Слова. Не знаю, как объяснить это, но слова стали другими и иногда радует это. Иногда и новое слово нарождается, жаль не записываю, потому как потом забывается. Как будто играю со словами, но они не обижаются, знают, что по-доброму я с ними. Кстати и чтение Пушкина радует близостью. А зёрнышко, видимо, в гроздь превращается, как и мысль наполняемая словами становится ярче и интереснее. Всего доброго Вам.
С уважением.
Здравствуйте Валентин! благодаря маэстро! (он ругается когда я его так называю) я научился -разучился играть в слова... На самом деле в саентологии есть правило ... когда читаешь и вспотыкаешься при прочтении залезь в словарь ... «тебе это явно нужно». Ну а в остальном спасибо что пришлось ( маэстро говорит примерно так), а я то погулять просто вышел...))))