Контролёр

Новая рубрика будет называться «Везучие люди». Не знаю, возможно, получится серия рассказов. Или эссе. Поглядим.

                                                                                                                Контролёр

 

История вот какая. Уже немало лет назад я работал медбратом в доме престарелых. Работал долго. Дело своё я не любил, но нужно было кормиться.
Вот я и кормился. Вообще-то, это скверно, когда с людьми соприкасаются те, кто свою работу не любит. Особенно с детьми, больными и стариками. Скверно и вредно. Для обеих сторон. И, кстати сказать, жутко нечестно со стороны того, кто работает.

Но я не об этом. Помимо дома престарелых, у меня была подработка. Тоже со стариками. И со старухами. Совсем не сложная. Дело в том, что в Израиле пожилым людям  полагается помощь от социального страхования. Всем  выплачивают маленькую пенсию, но помимо того ещё и посылают помощников. Помощников, правда, посылают не всем. Только тем, у кого длиннее список болезней. Словом, есть разные всякие критерии, определяющие кому и сколько положено.

Эти помощники ходят в магазин и в аптеку, выгуливают старичков под ручку, делают уборку и стирку...в общем, как-то помогают жить. Понятное дело, за помощниками нужен присмотр. Поэтому, есть что-то вроде разъездных контролёров. Которые должны время от времени своих подопечных проведывать, выяснять как дела, как работает тот, кто к ним приставлен, и работает ли он вообще. Заодно заглянуть в холодильник (есть ли еда), оглядеть дом (убрано ли). И ещё всякие дела. Плюс, конечно же, засвидетельствовать факт присутствия данного подопечного в списке живых.  Потому что всякое бывает.

Требования к таким контролёрам просты: машина и наличие определённого уровня медицинского образования. И то и другое у меня было. Так я получил джоб.

В начале каждого месяца мне выдавали длинный список с  именами и адресами.
Задача была ясна: к 30-му числу знать  все новости обо всех. В списке значилось от 90 до 140 имён. К некоторым нужно было заглядывать раз в два месяца, к другим — в три. Года через полтора я знал всех наизусть. Имена и адреса, лица и болезни. В общей сложности, в Иерусалиме и окрестностях было у меня примерно 400 знакомых стариков. Не считая дома престарелых. А там ещё 150 человек.
Конечно, как и в любом деле, имелась текучка. Умирали одни, другие присоединялись к спискам. Жизнь...
Работа была — сущая ерунда. Это только кажется, что 100 визитов ежемесячно — много. На самом деле всё просто. Приходишь по знакомому адресу, здороваешься. Улыбаешься, задаёшь вопросы. Украдкой смотришь, куда следует смотреть. Знаете, люди ведь не очень радуются, когда посторонние суют нос к ним в холодильник. Спрашивают, не мёрзнет ли он в том, что на нём надето. И так далее. Работа такая потому что.
Короче говоря, каждый визит, включая переезд, занимал в среднем минут пятнадцать.  Иерусалим — небольшой город. Так что считайте сами, было ли это всё тяжко. Платили средне.

К концу месяца нужно было внести в компьютер небольшой  более или менее стандартный отчёт о каждом пациенте.  Ещё три минуты на нос. Распечатать, подписать. И всё. Почти синекура.
Если бы не одна мелочь. К именам,  адресам и спискам  недугов прилагались человеческие жизни. И у каждой была история. Очень своя.

Израиль — страна, где две с половиной тысячи лет спустя заканчивается Рассеяние. Здесь  кое-как, со скрипом и жуткими стонами, преодолевая смертную любовь к разным не своим родинам и ненависть друг к другу,  собирается народ. Который, оказывается, невероятно разный. Непохожий ни в чём. В  одежде, в языке, в кулинарных пристрастиях, в причёсках, в музыке, в обычаях — мы страшно разные.
Здесь говорят с тысячью акцентов и с миллионом ошибок. Никто  никогда не усмехнётся, услышав настолько перекошенный иврит, что не  понятно, какой это вообще язык.
Очень многие дома говорят на языках стран исхода. Да и не только дома. Я, к примеру, говорю по-русски.
Другие общаются по-французски, по-румынски, на курдском наречии, по-арабски, по-английски, на амхарском, на венгерском, по-польски, по-мороккански, по-украински, на идиш, на персидском...
Словом, мы непохожи. Почти во всём. Но всё-таки, что-то ведёт нас сюда. То единственное, что делает нас безнадёжно родными. Как бы то ни было.

Я становлюсь сентиментален. И отвлекаюсь. Прошу меня простить.
Итак, у  всех стариков имелась своя история. Которую очень часто они хотели рассказать. Любому, кто был готов слушать. Кому ещё не осточертело.
А я был готов. Похлеще любого пионера. Как-то вдруг мне стало понятно, что они несут в себе — эти люди. Особенно те, кто родом из Европы.
Надо сказать, что в последние годы я стал замечать за собой пристрастие к разного рода хроникам. Очень люблю всё документальное. Но не рассказы и всякие разъяснения, а просто — смотреть. Мне интересно, как люди ходили по улицам сто лет назад. Как они сидели в кафе, что стояло на столике. Как обставляли дом, что за безделушки лежали в комнате. Как выглядели машины, во что играли дети. Как одевались.
Я мелочно и безобразно любопытен.
Те немногие, кто меня знает, в курсе, как я люблю старые фотографии. Только дай. Приходя к старикам домой, я часто видел фотографии на стенах. Как правило, это были семейные снимки. Из каких-то тридцатых годов, сделанные в Польше, на Украине, в Венгрии.

Я почти физически чувствовал неловкость тех людей с фотографий в то время, как  фотограф расставлял и рассаживал их. По какому-то одному ему ведомому ранжиру. Было видно, как напрягались они перед оком камеры. Перед птичкой. Как они делал умные и важные лица. Замирали. Фотограф забирался под чёрное покрывало, все застывали, боясь моргнуть, сдерживая дыхание. Фотораппарат щёлкал. Я буквально видел, как  они  расслаблялись, из манекенов снова превращаясь в обычных людей. Расходились по своим каким-то давним делам. И получался снимок.
А потом была война, и из всей семьи отставалась девочка  с никаким лицом,  стоящая на снимке в заднем ряду второй слева.
Или из всего местечка. Из всего гетто. Одна из тысяч. Ей невероятно повезло. Теперь я пришёл заглядывать в её  холодильник.
Я видел их сотни. Я говорил с ними. Я слушал, кое-что мне удавалось расслышать. Мне было интересно. Это теперь мне становится стыдно. Сам не знаю отчего.
Как ни крути, более везучих людей не сыщешь на свете. Это вам не в лотерею выиграть.
Я расскажу, что помню.

No related posts.